Слава Голованов






Голованов 2



            

Журналистика принадлежит времени, и время это вянет и желтеет в газетном листе, а сами журналисты, как хороши бы они ни были, уходят вместе с эпохой, которую они проживали и описывали. Голованов из тех редкостей, о которых хочется напомнить старому его читателю и рассказать нынешнему.

Он вырос в театральной семье, (отец основывал Театр транспорта), закончил ракетный факультет МВТУ им. Баумана, пару лет проработал в НИИ-1, которым руководил Келдыш, в 1958 году пришел в журналистику, в «Комсомольскую правду», где проработал научным обозревателем до конца дней.

- Журналистская слава, - откинувшись в кресле, закинув нога на ногу, и прищуриваясь от дыма сигареты, учил меня Кириллыч, - это когда твое имя шепчут девушки в редакционном коридоре.

Думаю, его имя начали шептать после того, как он, проплавав рыбаком на сейнере, написал повесть «Заводная обезьяна» и скоро стал членом Союза писателей, что для журналистов того времени, было знаком вожделенной интеллектуальной кастовости.

Десять лет он был специальным корреспондентом «Комсомолки» на космодроме Байконур. Лучшим, безусловно.  Он знал всех. Его читали. Его любили и доверяли ему. Возьмите книгу о Королеве (которую отлично переиздал ракетный конструктор профессор и лауреат Юрий Чудецкий, с которым Голованов познакомился на первой лекции в МВТУ и дружил более пятидесяти лет), прочтите главы о полете Гагарина, Терешковой, Леонова… Хотя бы эти главы.

Голованов и сам собирался лететь, убедив Королева, что его полет идеологически превратит пребывание человека в космосе в достойное внимания, но не героическое событие.  Ракетный инженер, журналист, наблюдательный человек, он сможет увидеть на орбите больше и описать увиденное лучше, чем квалифицированный армейский летчик, из которых готовили космонавтов. К тому же орденов ему не надо, и на встречах с журналистами он в карман не полезет. Насчет ордена не знаю. Все остальное - действительно так. Включая журналистов.

Смерть Королева помешала Кириллычу отправиться  в космос,

Голованов был любознателен, скрупулезен  и не ленив. Он много писал, круг его интересов был шире тем, которыми он занимался, однако конвенцию сыновей лейтенант Шмидта не нарушал, и на чужой территории, где, к примеру, работал отличный знаток ядерных проблем его коллега и товарищ Володя Губарев замечен, кажется, не был. Жизнь просторна. Всем хватает пространства. Были бы талант и азарт.

Одно время он был увлечен поисками снежного человека, следов пребывания мамонта, якобы жившего в Сибири всего двести – триста лет назад и лох-несского чудовища. Это не помешало ему написать смешные заметки-розыгрыши - «Стучит сердце мамонта», и о девочке упавшей на землю в межгалактическом «яйце» с такой научной достоверностью, что долгие годы в газету приходили письма от трудовых коллективов и солидных учреждений с предложениями взять на баланс прожорливого мамонта, а девочку, вылупившуюся из скорлупы и сразу знавшую семь языков, включая, русский (что упрощало общение с ней), на воспитание.  

   Знаменитые ученые (практически весь литерный ряд партера) были твердой честно заработанной валютой Ярослава Кирилловича…  Раз-два в год я ходил с Головановым в гости к Капице, где Петр Леонидович брал у него интервью о том, что делается вокруг. На самом деле академик был очень хорошо информирован, однако игру эту любил. Нас кормили обедом с обязательно початой бутылкой грузинского вина, и, как мы ни хотели произвести приличное впечатление, эту бутылку все-таки допивали. Голованов элегантно целовал руку жене Капицы Анне Алексеевне, благодарил за чудесные котлеты, и они садились к камину. Петр Леонидович в мягкой клетчатой рубахе с галстуком, светлом свободном пиджаке и серых коротковатых брюках, из-под которых нет-нет, да и выглянет белье. (Значит, мы встречались в холодное время года). Ярослав Кириллович в водолазке и приличном пиджаке. Я в стороне с фотоаппаратом, или без него.

- Что в газете говорят, как Солженицын, где он, чем занимается?

И мы что-то плетем.  Устав от наших откровений, Капица говорит:

- Что я вас мучаю. Совсем забыл, что Александр Исаевич ушел от меня за час до вашего прихода.

Голованов охотно подыгрывал хозяину, изображая изумление, огорчение или восторг. Капице, казалось, что он сам ведет разговор, между тем Слава без нажима, вскользь руководил беседой, и выводил ее туда, где была информация, интересующая его для дела. В те поры он писал очерк о Ландау. Как раз на него в разговоре совершенно случайно и вышли… Потом, спустя время он при мне читал ткст самому Ландау.  Его жена  Кора Терентьевна провела  нас в гостиную на первом этаже, и мы ждали, когда над головой затихнут шаги командора. Собранный по частям после тяжелейшей  автокатастрофы великий Дау учился ходить. Голованов хотел, чтобы я снял Льва Давидовича, но он устал, мне было жалко поднимать его из постели, вести к окну. Вообще, мне было его смертельно жаль. Голованов прочел очерк вслух. Ландау понравилось. Мы вышли из дома, и Голованов сказал:

- Это был гений науки.

В нашей совместной со Славой жизни было три великих ученых. Физик Капица, физик теоретик Ландау и физхимик Семенов.



            ЗВОНОК ПРЕЗИДЕНТУ США

Врать не буду.  Днем Голованов встретил меня в редакции:

- В девять вечера будь у Юры в доме с цементными львами и птицами у Покровских ворот. Не опаздывай.

- Что празднуем?

- Избавление человечества от бубонной чумы

- Стоит того.

Головановский давний друг биолог Юра Лифшиц был в то далекое время начальником большого подразделения белых мышей. И в одной из подведомственных ему лабораторий проводил опыты над жизнерадостными грызунами. Часть из них в научных целях была заражена этой самой чумой и сидела в одной стеклянной банке, зато в другой проживали контрольные мыши, веселые и жизнерадостные вполне.

Закончив рабочий день он, в соответствии с инструкцией, закрыл и опечатал дверь, оставив притворенной зарешеченную форточку, для поступления животным свежего воздуха, а сам, положив ключ в карман прибыл на Таганку к углу переулка Маяковского, где у сдвоенного пивного ларька, именуемого в народе «спаркой», мы (без дам) поджидали его, чтобы обсудить благоприятную эпидемиологическую обстановку в стране.

Едва осушив вторую (по 22 копейки за каждую) кружку, мы увидели подъезжающую к нам милицейскую машину.

- Вот и даму подвезли, - сказал Венгеров, разглядев женщину на переднем сидении.

- Это не дама. Это моя сотрудница, - сказал Лифшиц с тревогой. – Как она вычислила?

- Знает твои выгулы и водопои, - объяснил Харитонов.

- Что-то рано милиция, - заметил Голованов и ошибся. Машина пришла вовремя. Оказалось, что неопознанный кот, прельстившись несозревшими плодами науки, проник в лабораторию через злополучную форточку, и, опрокинув на пол одну из банок, ушел с добычей в город.  Остальные мыши расползлись по зданию. Контрольные или зараженные никто не знал.

Побледневший Юра уехал с милицией, оставив не тронутой третью кружку.

- Интересно, через сколько лет наш друг Лифшиц ее допьет? – задумчиво сказал Голованов.

Кот, однако, оказался не дурак и поел мышей не больных, а здоровых, как мы с вами. И вот теперь мы собрались в комнате огромной коммунальной квартиры, чтобы отпраздновать это событие.

Едва выпили за судьбоносный для нашего товарища выбор неизвестного кота, как с газетного дежурства приехал Ярослав Кириллович Голованов, и сообщил, что «Комсомолка» на своих страницах напечатала обращение к президенту Никсону с требованием немедленно вывести войска из Вьетнама, предложив десяти миллионам своих читателей вырезать заметку, запечатать ее в конверт и отправить в Вашингтон.

Ну, все отправили…

- Представляете, - быстро догнав нас, сказал Голованов, - почту от этого вброса немедленно  парализовало. Никсон сидит один на один с «ястребами» без доброго совета. Выскакивает к двери, заглядывает в ящик – не пишут!

Все выпили и расстроились. Или наоборот. Расстроились и выпили. Не помню.

- Что делать, Слава? Как спасти ситуацию?

Кириллыч нагнулся к столу и тихо произнес:

- Можно сориентировать его одним – двумя словами. Телефон ведь работает

- Выпьем за доброе дело, и пойдем, - сказал Харитонов, глядя на меня, и, одобрительно, но сильней чем нужно бы, хлопнул по спине. А Голованов, бережно и решительно взяв за плечо, вывел в огромный общий коридор, где на ящике для обуви стоял телефон, и, усадив на детский стульчик с коричневым коленкоровым сидением, проговорил с гражданским пафосом:

- Комиссар Белышев лишь дернул за веревочку шестидюймовки. Ответственность за выстрел несет вся команда «Авроры». Мы твоя команда!

Некоторые кивнули.

- Может кто-то знает язык лучше? – спросил я с надеждой.

- С немецким президентом, я помог бы, - сказал Венгеров. – Anna und Marta baden.

- Много не наговаривай, а то у меня здесь есть недружественная соседка. Она сживет меня со света, – обреченно сказал хозяин.

Голованов произнес:

- От винта! Ключ не старт! – и набрал 07.

- Слушаю вас.

- Международную, пожалуйста.

Компания, в целом, одобрила мою решимость.

- Международная слушает. Что у вас? – раздался в трубке другой  женский голос.

- Нам надо поговорить с Соединенными Штатами Америки.

- Минутку подождите, я узнаю.

Все пять дверей Юриных соседей по коммуналке приоткрылись и застыли.

- Восток, Запад? – спросила телефонистка.

Я посмотрел на Голованова. Научный обозреватель крупнейшей ежедневной газеты – он должен был знать. И он знал!

- Восток, город Вашингтон.

- В Вашингтоне номер или по справке?

- По справке.

- Адрес?

- Адрес? - повторил я.

- Говори, - твердо сказал Голованов: - Вашингтон, округ Колумбия, Пенсильвания авеню, дом номер… Да, господи, белый такой дом. Там знают.

Я транслировал это сообщение.

- Не слышу, громче, повторите какой дом.

Пришлось закричать в трубку:

- Белый, белый такой дом.

- Тише ты, - строго сказал Юра, показывая на приоткрытые двери.

- С кем будете говорить? – После паузы спросили с телефонной станции новым, но все еще женским голосом.

- Давай! -  сказала команда «Авроры», и я дернул за веревочку.

- Будем говорить с Никсоном.

- С кем?!

- С Ричардом Никсоном – президентом США!

Канонада захлопывающихся дверей потрясла темный высокий коридор старого московского дома. Соседи закрывались не ключ и гасили свет.

- Ну, - сделал заявление хозяин,- мне здесь больше не жить!

- Не боись, Лифчик, все зависит от того, как разговор сложится - успокоил его Венгеров. – Может, тебе вообще индивидуальный телефон в комнату поставят.

Товарищи сдержанно согласились.

Молчание в трубке было долгим. Потом что-то щелкнуло, и спокойный мужской голос сказал:

-Зачем вам президент?

Я повторил вопрос обществу.

- Нам то президент вовсе не нужен, - заявил тонкий стилист Голованов. – А вот о чем мы с ним будем говорить – наше дело!

- Не залупайся, Славик, - строго сказал Венгеров. – Главное выйти на связь.

- Мы хотим ему сказать все, что думаем о вьетнамской войне. Соединяйте!

- Подождите у телефона, мы узнаем…

В коридоре стало тихо, как в тыкве. В осанке моих друзей появилась лихость, во взглядах гордость за успешно начатое дело. Ожидание, однако, затягивалось. Вопрос об окончании войны во Вьетнаме висел на тонком волоске телефонной жилы. Вдруг, раздался требовательный звонок в дверь. Переговорщики тревожно переглянулись.

- Все! – сказал Юра мертвым голосом. – Это вам не кот мышей съел.

- Открывай, - решительно сказал Голованов! – Иначе сломают дверь. Лишние деньги на ремонт.

- Какой теперь ремонт? – он пошел к высокой, выкрашенной темно коричневой масляной краской, двери. Звонок повторился.

На пороге стояли две актерки, знакомые Венгерову, Лифшица и Харитонова еще по театру МГУ «Наш дом».

- Что грустите, мальчики? – жизнерадостно спросила та, что была сильно крупнее подруги, помахивая бутылкой «Столичной».

- Женя! – нервно сказал Голованов Харитонову. – Водку в холодильник, их в комнату. И на ключ!.. Ну? – обратился он ко мне, не понижая регистра.

- Молчат.

- В Америку звонят, советуются с коллегами из ЦРУ, - предположил Венгеров. – Ох, что завтра будет делаться на биржах. Может уже началось.

Все с интересом посмотрели на Юлика. В это время трубка ожила.

- Мы связались с Америкой…

- О!

- …президент спит.

- Только не надо делать из нас идиотов! – высоким голосом закричал Голованов. – Между Москвой и Вашингтоном семь часов разницы. Здесь двенадцать ночи, значит там еще рабочий день... Хорошо, пусть соединят с вице-президентом! С госсекретарем!

- Все спят! – ответил телефон. – У них был трудный день, ребята. Все устали. Вы тоже ложитесь. Утром позвоните.

И гудки…

- Да они  в сговоре. Так мы не кончим войну, - махнул рукой Голованов, и все потянулись в комнату.

Ну-у, и с кем вы так долго болтали? – игриво поинтересовались дамы. – А мы хотим  чаю. Где у вас десерт?

Венгеров взял гитару и вопросительно посмотрел на хозяина. Где-то он уже слышал это слово, но что оно означало, убей бог, вспомнить не мог. Юра задумчиво смотрел в окно на Чистые Пруды.

- В холодильнике, - вспомнил Голованов.

Под гитарную версию бессмертной токкаты и фуги Баха, на  которую Венгеров положил слова  «То ли рыбку съесть…» десерт был вынут из холодильника, разлит по станкам и постепенно выпит.

- Не дали спасти мир, - пробормотал Голованов, последним вторгшийся в мое засыпающее сознание.

Зато я проснулся раньше других. Дамы ушли, а команда «Авроры», сморенная борьбой со спецслужбами, но не покинувшая своих постов за столом,  спала в разнообразны позах, напоминая полотно Кукрыниксов под названием «Конец», рождая, впрочем, воспоминания приятные. Жажда погнала меня в общую кухню, где на одном из шести столов была обнаружена початая бутылка Можайского молока. Спасая организм, я выпил молоко и вернулся в комнату, чтобы поставить хозяина в известность о проступке.

- Ты меня убил, - сказал Юра проснувшись. – После звонка Никсону недружественная соседка увидит, что выпили ее молоко, и я – бомж!

Опечаленный неудачными переговорами с президентом, и неловкой историей с Можайским, я оправился в коридор, чтобы обуться и уйти домой, но, зашнуровывая ботинки, увидел в ящике для обуви небольшой, словно припрятанный на утро пузырек с молоком. Странные нравы в этой квартире, подумал я, и, желая отвести удар от Юры, вылил это молоко на кухне  в выпитую мной пустую бутылку, тем самым, исчерпав инцидент.

Через две недели, вернувшись из командировки на Чукотку, я встретил Ярослава Кирилловича Голованова в коридоре редакции:

- Ну, ты молодец!

- Да я что - комиссар Белышев, главное команда «Авроры». А идея то была твоя.

- Положим, к тому, чтоб влить аппретуру «Сочи» для чистки белой парусиновой обуви в бутылку из-под молока старик Голованов никакого отношения не имеет.

- И что? – похолодел я

- Отравление на фоне звонка в Америку. Скорая помощь. Героические врачи, не смотря на твои усилия, спасают жизнь соседке.

- А Юра?

- Лифчик съехал в тот же день. Зашел к знакомой девушке. Задержался. И теперь женится. Мы приглашены…- сказал  Голованов. – Все-таки одно доброе дело сделали,  Хотя… кто знает? - и задумался о чем-то своем.



За двадцать дней пешего путешествия по северной реке Пинеге мы поизносились, да и поиздержались. Однако обратные билеты у нас были.  

Прилетев в Архангельск теплым вечером, и обнаружив, что не располагаем достаточными средствами для поселения в фешенебельном семикоечном номере на стадионе, решили заночевать на свежем воздухе, для чего в темноте нашли подходящий, как казалось куст, под которым и расположились на ночлег.

Во сне я почувствовал, что кто-то дружески лизнул меня в лицо и радостно лая убежал в темноту. Разбудил скрежет трамвая. Оказалось, что мы спали в непосредственной близости от монумента покорителям Севера.

- Ну, - сказал Голованов, потягиваясь, - о чем ты мечтаешь в столь ранний час, в  столь славном городе?

- Сходить в баню.

- Юрий! У тебя пагубное стремление жить не по средствам. Баня стоит двадцать копеек на нос, а у нас всего семнадцать.

Вспомнив, что в «Правде Севера» работает мой однокашник Юра Шнитников, я предложил сходить, как есть, в газету с целью дружеского общения на предмет разжиться деньгами.

Двадцать пять рублей показались нам суммой достаточной, чтобы позволить себе все, то есть сплавать на Соловки, куда по пятницам отправлялся теплоход «Татария». У этого рейса выходного дня в добропорядочных семьях была скверная репутация. Мы этого, увы, не знали, а то Шнитников едва отделался бы от нас четвертком. Короче, билетов не было. Пришлось прибегнуть к запрещенному нами же приему. Администратор посмотрел удостоверение Голованова и придвинул к окошку телефон.

- Звоните в пароходство.

Надо ли говорить, что через две минуты переговоров Ярослав Кириллович протянул трубку администратору для получения указаний. Вопрос был решен.

- Люкс! – Голованов протянул в окошко двадцать рублей.

- На эти деньги вы можете купить только два палубных.

- Два палубных люкс. Возле трубы, - сохраняя достоинство, согласился Кириллыч. Чувствовалось, что у него был опыт морских путешествий.

Теплоход был заполнен празднично наряженными пассажирами: сложившимися парами; свободными мужчинами; и совершенно свободными женщинами, две из которых, расположившиеся в соседних шезлонгах профессионально угадали наше финансовое состояние, и, почувствовав почти сестринскую нежность, взялись симпатизировать скромно одетым путешественникам просто так: угощали (когда наша кончилась) выпивкой, а то и закуской.

- У вас есть сосиски? – спросил крупный господин, входя в ресторан, где мы альфонсировали насчет пюре, заказанного нам милейшими Ритой и Галей.

- Есть!

- Дайте трое.

Голованов полез за блокнотом, записал сцену и тихо сказал мне:

- Не удобно. Надо заработать денег и пригласить девушек на ужин. Если они будут свободны.

- Как?

- Пойдем!

Мы вышли на кормовую прогулочную палубу, где музыканты настраивали инструменты и аппаратуру для вечерних танцев. В лучшие времена над площадкой натягивали тент. Теперь там был лишь скелет из выкрашенных белым цветом труб.

- Слушай! Я выхожу в паузе между танцами в центр и кричу голосом шпрехшталмейстера: Смер-р-ртельный трюк! Ты разбегаешься из темноты, прыгаешь, хватаешься за трубу и делаешь скобку. Ты же кончил инфизкульт.

- Подъем разгибом?

- Подъем разгибом. А я с шапкой обхожу по кругу публику. Они все с девушками, жаться не будут.

В первом же перерыве вечерних танцев, Голованов, взъерошив голову и втянув живот, вышел в центр круга и громко прокричал:

- Дамы и господа! Почтеннейшая публика! Всем внимание! За небольшие деньги! Сейчас! Впервые на Белом море! Смер-р-р-тельный трюк! Барабанщик – дробь.

Ударник весело откликнулся на призыв. Раздались аплодисменты.

- Па-ашел!

Я разбежался.

Я прыгнул.

Я шел на взлет.

Я был хорош.

Я летел, вытянув руки, оттянув носки в кедах, как настоящий цирковой воздушный гимнаст, и не дотянувшись сантиметров десять до трубы медузой шмякнулся плашмя о палубу.

Толпа недоуменно молчала. Кто-то одиноко спросил:

- Что это было?

- Вуаля! – Голованов сделал цирковой комплимент, и, подняв меня, вытер расквашенный нос. – Кланяйся!

Мы поклонились, и под аплодисменты Риты и Гали совершенно бесплатно ушли с арены.

- Похоже, в Архангельске мы не прошли. –констатировал Голованов.

- Смотри, Кириллыч! Я привлек внимание, и получил порцию аплодисментов ожидания. Прыгнул, упал, встал, испытывая разочарование от результата.

- Это модель твоей жизни.

- Добрые женщины утешили нас и пригрели.

- Это тоже модель жизни.

- Не прикладывая усилий, мы плывем к неизвестному. И это модель?

- Модель тоже жизнь.

…Мы стояли на носу теплохода «Татария», идущем полным ходом по Белому морю. Форштевень разрезал тяжелые  холодные волны, Ветер слизывал с нас истлевшие за путешествие рубахи. Позднее северное солнце освещало наши счастливые лица.

Сзади подошла Рита:

- Галка склеила молодого американца, который сказал, что когда станет кинорежиссером, снимет фильм про «Титаник». Он все время смотрит, как вы здесь стоите, и говорит, что одна сцена у него уже есть.

- Как зовут этого парня? – Спросил Голованов, доставая из кармана записную книжку.

- Камерон, вроде. – сказала Рита.

- Ничего они без нас придумать не могут.

Впереди было 35 лет дружбы.



P.S. Долгие годы я смотрел на Голованова… Он посмеивался, когда я его называл учителем. Но он, точно был примером того, как я хотел бы жить, но как не могу и не хочу. Я восторгался им, и боялся быть похожим на него. Какое счастье, что природа не повторяет своих успехов.

  

P.P.S. «Рост на панихиде талантливо, с бездной обаяния будет рассказывать, как он любил меня, и многие ему поверят.»

Поверьте и вы.











Назад в раздел